Нам дано побеждать и стонать от бессилия.
Нас ломают, как хворост, железной рукой.
А родная земля, что зовётся Россиею,
Всё не может найти долгожданный покой.

И царизм, и война, и партийная братия
Истерзали страну, да и души людей...
Померещилось чудо - пришла демократия!
Простаков разыграл господин лицедей.

Обновляли таблички, названия, вывески.
Только самую суть не меняли всегда.
Пожелтели на полках газетные вырезки,
Уверявшие всех, что исчезнет нужда.

Но роняем слезу в процедуре прощания,
Так уходят вожди... И с кого тогда спрос?
Кто же будет за них выполнять обещания?
Повисает извечный двуглавый вопрос...

(«ЛЕВЫЙ МАРШ» XXI ВЕКА)

« …Ветер, ворвавшись на площадь,
Алые стяги полощет!
Несокрушимой мощью
Наши глаза горят!
Все, кто меня слышит!..
Ну-ка!.. знамёна выше!
Старая Гвардия вышла
На праздник в честь Октября!

Пишут о нас разное:
Дескать, мы все в маразме…
Дескать, обвисли крылья
У пролетарских орлов…
Не-ет, господа писаки!
Если дойдёт до драки,
Вмазать по сытым рылам
Каждый из нас готов!

Видимо, вы забыли:
Мы – железные люди!
У нас монументов груди!
У нас обелисков стать!
Сильными мы были –
Сильными мы будем!..
А если сами забудем –
Орлята будут летать!

С детства орлята дружат
С пролетарским оружьем.
В надёжных руках булыжник
И металлический прут.
Если надо – повяжут!
А если старшие скажут –
И по стене размажут,
И в порошок сотрут!

Плевать нам на ваши стремленья
К согласию и примиренью!
Мы и на Первое Мая
Выйдем все, как один!
И наш пролетарский праздник…
Ни щелкопёрам грязным…
Ни власти… ни прочей заразе…
Так просто не отдадим!

Эй!!.. Становись в колонны,
Обманутый и голодный!..
Все, у кого накипело -
Строем – в последний бой!
Светлому прошлому – слава!
Кто там шагает правой?!..
Левой, ребята!.. Левой!..
И никакой другой!…»

Забери у нас, Боже, богатство ассортимента,
Оставь нам три сорта сыра, а остальные низвергни в ад.
Ведь это же наша жизнь расточается незаметно
На сотни мелочных выборов и необязательных трат!

Мы бы тогда жалели не о заплаченной зря десятке,
А о том, что, придя с работы, на ком-то сорвали злость,
О загадке Вселенной, оставшейся без отгадки,
О хороших людях, узнать которых не довелось.

Положи нам всем, Боже, одинаковые оклады -
Мы бы все стали тогда пусть бедные, но господа.
Ведь это рабы работают ради награды,
А господа получают удовольствие от труда.

Сделай, Боже, так, чтобы все одевались в одно и то же,
Немодное и простое, что не жалко сносить до дыр.
Мы сделались бы тогда намного чище и строже,
И пополняли не гардероб, а внутренний мир.

Боже, верни нам то, чем мы так беспечно владели,
Что нам казалось ненужным, неправильным и смешным.
Боже, верни нам то, чего мы не разглядели,
А всё остальное мы сами легко себе возвратим.

Если б воскрес Николай Алексеевич,
Мудрый Некрасов, то что б произнес?
- Сгинул, загублен хранитель и сеятель.
Тюрьмы, да войны, да труд на износ.
Да костоломы, в допросах искусные:
Нет человека - и нету проблем.
А вдоль дороги все косточки русские.
Сколько лежит их в родимой земле?
Крепко опутан колючею проволокой,
Тяжко страдал православный народ.
Все ты изведал, познал да испробовал.
Что ни эпоха - жестокий урок.
Черное небо, где звездочки тусклые,
Лагерных песен мотивы просты.
А по бокам-то все косточки русские.
Кто же над ними воздвигнет кресты?
Как измотали Россию реформами
Хитрый Чубайс и лукавый Гайдар.
Всюду ворье, проходимцы проворные.
Новое иго, иная орда.
Степь убаюкана посвистом сусликов,
Пламя костра видно за три версты.
А вдоль дороги все косточки русские.
Кто же над вами воздвигнет кресты?
Хмурый народ откликается матерно:
- Эти новации вгонят нас в гроб.
Вишь: деформаторы-демреформаторы
В рыночный рай зазывают народ.
Все порастащено, что не разрушили -
Столбики, рельсы и даже мосты.
А вместо шпал лягут косточки русские.
Кто же над вами воздвигнет кресты?

Мне давно не восемнадцать – увы!
И морщинок не считаю…. Зачем?
Не боюсь ни торопливой молвы,
ни прилипчиво-привычных проблем.

Ни изяществом, ни тонкостью черт
мне давно уже не льстят зеркала.
Я же, в святочном мерцанье свечей,
откровений не прошу у стекла…

И сама себе подарки дарю –
в Новый Год, ко дню рожденья, и так…
В отпуск? Выберусь. Потом. К мартобрю…
Разгребу вот только этот бардак!

Я привыкла отвечать за базар.
И решать. И ни о чем не жалеть.
И рубить сплеча. Дерзить. И дерзать.
И держать в руках и пряник, и плеть…

И нелепые девчоночьи сны
забываю, не успев досмотреть…
Что? Весна? Не знает осень весны…
Что? Пожар? Не может пепел гореть…

      Памяти Юлии Друниной

Пролетели годы, отшумели
В общем-то, недолгой чередой.
Тоненькою рюмочкой в шинели
Ты возникла на передовой.

Облик твой – и доблестный, и жалкий,
Словно лучик в сумрачной ночи.
Ох, эти проклятые портянки,
Эти, не по росту, кирзачи.

Грубая, суконная ушанка,
Уши, непривыкшие к пальбе.
Вытащить сержанта из-под танка,
Сколько силы надобно тебе?

Сквозь разрывы снова слышишь стоны:
- Санитары!.. Где вы?… Вашу мать!..
По-пластунски к ним ползет Мадонна
Бинтовать, ругаться, утешать.

Из-под шапки прядочка седая
Выбилась…Опять рванул фугас.
Кровь на лбу… Своя или чужая?
Разбираться некогда сейчас.

Как всегда, ты действовала споро
Под снарядно-минометный вой.
А глаза, глубокие озера,
До краев наполнены войной.

Рынок – бойкое место, и здесь год от года
Пробегает, гуляет, толпится народ.
Старомодный фотограф у самого входа
Приглашает на съемку прохожих господ.

Только их не заманишь ни бронзовой «лейкой»,
Ни приветливым взмахом застывшей руки,
Но зато над фотографом и над скамейкой
Любопытные щелкают цифровики.

От зари до зари в суматохе кипучей
Он у всех на виду – элегантен и тощ.
Но порой небосвод застилается тучей –
Начинается дождь.

Начинается ливень. Мгновение ока –
И под хлесткими струями нет никого,
Только старый фотограф стоит одиноко,
И дождинки текут по усам у него.

Я согласен сниматься! Ты слышишь, фотограф?
Залезай под чехол, в свою вечную тьму!
Если молния по небу чертит автограф,
Дефицитный твой магний уже ни к чему.

Пусть я выйду нелепым, нечетким, размытым,
В обрамлении мокрых прилипших волос,
С перекошенным ртом, на бегу приоткрытым,
Но зато настоящим – без глянца и поз.

Я хочу быть таким, как решила природа,
Переспорить ее все равно не дано.
Я потом изменюсь, но останется фото -
Невозвратное время воротит оно.

Ты снимай, ты меняй свои рамки и стекла,
Погружайся и в радость мою, и в беду!..
Обещаю: сквозь годы за карточкой блеклой
Я однажды приду.

Стройна, как королева, Анна,
Как Сфинкс загадочна, умна,
Шаль, как Сивиллы покрывало,
Или как ангела крыла ...

Лицо Марины скрыто тенью,
Стан гибок, словно бузина,
А шея в странном ожерелье
Так беззащитна, так нежна...

И Белла, кроткая заика,
Как пастушок, что флейтой тихой
Ведет чудесных слов стада
Из ниоткуда в никуда ...

Солнце нынче совсем вне игры:
Мокнут жухлые стебли малины.
За оградой грустят георгины,
Золотые растратив шары.

Отдышавшись от летней жары,
Бронзовеют дубы исполины.
Дряхлый мох расправляет седины,
Обнажая грибные дары.

Листопада предчувствуя бал,
Нижут алые бусы рябинки
И, как ноты расставив дождинки,
Мэтр сентябрь сочиняет хорал.

Возвращается лето в астрал,
Ухватившись за нить паутинки.

Разбавили дождём тревогу ли, тоску ли.
Щербатый край луны - наверное цинга.
При взгляде на меня у неба сводит скулы,
Как вороных коней рачительный цыган.

Мы выпиты до дна предчуствием зимы,
Зачаты во грехе, как граждане Непала.
Но ветер в головах опережает мысль
И стелется листвы оранжевым напалмом.

В отличии от нас, земля уже остыла,
Но слава пиджакам - и горе пиджакам.
Сентябрьская любовь бездонна и пустынна.

Так летние сады останутся в веках,
Зима построит дом, весна займётся сыном,
А осень любит нас. И носит на руках.

Сквозь стекло покрытое испариной
я смотрю на розы фонарей.
Темный город, как свеча оплавленный –
повесть жизни призрачной моей.

Где на шелковую нитку времени
чередою черно – белых бус
нижутся дождями дни осенние.
Шарф надену и пойду, пройдусь,

чтоб вернуться с чувством предвкушения.
Окуну строфу в такую грусть,
что прольются слезы очищения

ливнем у распахнутых дверей,
унося с собою по течению
розы не погасших фонарей.

Есть в одиночестве особая отрада
Неторопливо дегустировать года...
...Приносит осень ощущение прохлады,
Порою ветрена, дождлива, как всегда.

Еще не старость - предвкушение покоя...
Освобождаясь от цветастой суеты,
Смывая краски надоевшие, откроешь
Черты со временем увядшей красоты.

Роняя листья разноцветные, со вздохом
Помянешь лето - тихий шелест о былом.
Ведешь беседу доверительную с Богом,
На небосклоне ныне бледно-голубом.

...Лоскутный коврик расстилается у ног,
И не осталось ни сомнений, ни тревог.

Я продал бы лето и жизнь на раз,
Заложил бы душу на сто веков,
Чтобы только слышать, в вечерний час,
Дробный шепот эха твоих шагов.

Как личинку сердца находит ключ,
И губами в щеку «опять не брит»,
Я «нелеп, несносен, не прав, дремуч»,-
О любви ни слова… любовь молчит…

Только если завтра ты улетишь
Если крылья вновь отрастут к утру,
То на скользкой кромке горячих крыш,
Провожая видимость, я умру…

Заблудился в плену пурги...
Перепачкался в снах прозы...
Я целую... её шаги...
Я целую... её слёзы...
На часах без пяти боль...
На луне без восьми горе,
И рассыпаных звёзд роль
Плохо спетых в слепом хоре...
Чёрной ночи вдохнуть яд
Новой бритвой...лицо ранить...
Я целую...её взгляд...
Я целую...её память...
Недопетый куплет весны...
Так тоскливо ремнём душит...
Я...целую её сны...
Я...целую...её душу...
И гранитный...привет всем...
На берёзке...листвы парус...
На столе без семи семь...
На часах без пяти старость...

Испарина от нашего дыхания
на темно-синей грозди винограда.
Сегодня наше первое свидание.
Мы у беседки, в самом сердце сада.

Ты о балете мне и о Цветаевой
рассказываешь так самозабвенно.
И бабочки сиреневыми стаями
кружат, и день стихает постепенно.

И вот уже луна белила вылила
и вспыхнул виноград гирляндой яркой.
Под уханье невидимого филина
беседка стала замком с лунной аркой.

И мы с тобой губами виноград,
глаза прикрыв, срываем друг для друга.
Как будто это было много раз,
из жизни в жизнь, из века в век - по кругу.

Ветви словно вздрагивают пяльцами –
так искусно на семи ветрах
шёлком кружева плетёт акация
в опустевших парках и дворах...

Истекает соком акварелевым
зарево закатного огня –
свет небес гранатово-сиреневый
тает, приглушая краски дня...

Сумерки опутывают ласково
улиц очертания вдали,
и дурманит запах цвета майского,
лёгкого дыхания земли.

Ландышевой нежностью пропитаны
вечера на краешке весны,
пьём с тобой вишнёвый , мятный, липовый
аромат прохладной тишины...

Пусть мерцает звёздными тычинками
южной ночи бархатный букет,
мы любовь с медовою горчинкою
пробуем на запах, вкус и цвет ...

Лепестками падают мгновения,
время нескончаемо для нас –
там , где бродят в лунном измерении
наши души, за руки держась...

Чешуя моя в шрамах – но девять голов
не забыли сладость огня…
И еще не родился тот драконолов,
что в сражении достоин меня!
Сотни раз менестрели воспели удар,
обративший дракона в прах!
Я обид не храню.… Жаль – последний был стар…
Или струны вязли в зубах?..

Мне за тысячелетия до боли зубной
надоели дурные юнцы!
Вот вчерашний: орал, вызывая на бой –
и от страха Отдал концы…
А я что – я всего лишь одной из голов
на него из пещеры взглянул,
подмигнул, ухмыльнулся на сотню зубов,
да огнем легонько дохнул…

Предпоследним был герцог. До этого князь
что-то вякал про голову с плеч…
А чего они ждали – что вдруг убоясь,
сам подставлю шеи под меч?
Извините, надежд ваших не оправдал,
потому то и жив – пока…
У пещеры доспехов побитый металл
остается ржаветь на века…

Говорят, бессердечен дракон и жесток.
Только я ведь живу среди скал…
И – поверите? – вот уже сотый годок,
как пещеры не покидал!
Мне добычу искать и резона-то нет.
Рассветает… Утро… Пора!..
Слышишь – снова мой завтрак коня на обед
мне привел прямо к дому с утра!

Бывает, что вокруг всё замирает, и движения нет,
Ни звука, ничего, кроме желания исчезнуть на три месяца;
Лишь слышно в оглушительной и гулкой тишине,
Как бабушкины шлёпанцы всё шаркают и шаркают по лестнице.
Но это время, а не бабушка, идёт и постепенно уходит,
В окне проворные по улицам скользят автомобили;
Уже не кажется теперь, что окончательно испортилась погода,
А ощущение такое, будто нас вчера в подвале всех убили.

®:
Это просто осень берёт своё,
Это просто осень подводит итог,
Это просто осень нам поёт о том, что всё не то…
Это просто осень пошла в тираж,
Это просто осень повсюду теперь,
Это просто осень и, значит, страшно выйти за дверь.

Порой так хочется узнать, что было там на этой плёнке засвеченной,
А то, что в зеркале показывают, сверить с фотографией в паспорте;
Сегодня утром было мною злым и сонным вдруг случайно замечено,
Как резко ласточка вспорхнула и исчезла, растворившись в небе пасмурном.
Но это время, а не ласточка, летит и навсегда улетает,
Нам оставляя лишь мгновений бесконечно малые точки;
Уже не кажется теперь, что всё забыть – это задача простая,
А ощущение такое, будто нас нашли на свалке по кусочку.

®:
Это просто осень – итог всему,
Это просто осень считает цыплят,
Это просто осень и потому суставы болят…
Это просто осень в глаза и в уши,
Это просто осень - ты с нею знаком,
Это просто осень нас медленно душит жёлтым платком.


Нет ничего плохого в том, чтобы тихонечко уснуть,
Стать человеком скучным и приличным, сытым, обеспеченным
Или наоборот, пройдя нелёгкий, но бесцельный путь
Лежать на дне и наслаждаться жизнью искалеченной;
О стену биться головой, быть беспокойным мячиком резиновым,
Взлетать и падать неустанно, верить в то, что всё когда-нибудь получится,
Или туристом пожилым с ленивым взглядом на витрины магазинов и
Убеждением, что всё давно известно достоверно и изучено.

…2®

"Музыкант играл на скрипке..."
/из классика/

"Инструмент твой невелик,
сыт с него не будешь.
Для чего же ты, старик,
только пальцы трудишь?
Ради каши просяной
так себя неволишь,
что смычок волосяной
с ночи канифолишь...".

Он признаёт, с улыбкой покорной,
тронув на шее розовый бант,
то, что, конечно, он не придворный,
только дворовый, но музыкант.
Грустно пол-жизни спорить с евреем,
хилым потомком древних мужей.
Я отправляюсь за брадобреем -
старый точильщик старых ножей.
Я скажу - судьба со мной
сколько ни ловчила,
деревяшка со струной
это не точило.
Если я до этих лет
двум кухаркам нужен,
не всё время мой обед
начинался в ужин!

А за дощатой перегородкой
собственной песни вольный творец
скрипку подымет и подбородком
к ней припадает нищий певец.
Звук всё светлее выводит, всё чище,
в такт башмаком легонько стуча...
Что же ты плачешь, старый точильщик,
так не похожий на скрипача?

Продлись дождями дальних стран,
соленым запахом благих
надежд и вечных икебан
норд-веста, зюйда и других
таких же искренних ветров,
которым нужен только миг,
чтоб передать дыханье слов
и пролистать мильоны книг.

Там отыщи один листок –
на нем цветную карту той
страны, где ты не одинок
и не раздерган суетой.
Продлись мерцанием стиха,
до сердца длящейся строки,
где не гуляет шелуха
из-под пера, из-под руки,

Там перекрестие времен
креста не ставит на душе,
там ритма ломаный канон
сломал все прежние клише.
В канат сплетением дождей,
дорог, людей, ветров и скал
продлись, прошу я, и владей
всем тем, что в мире отыскал…

Двенадцать лет. Китайский гороскоп
Свершил свой оборот и как в рассрочку
Послал девчонке испытанья, чтоб
Доигрывала в куклы с дочкой

Природа, любопытством опьянев,
Прошла азарт пленительного стресса
На детстве, ставя символ масти треф
В угоду плотских интересов

К сему и не прибавить, не отнять.
Оно случалось в разные столетья
Так что ж им , юным, хочется понять
Не дожидаясь совершеннолетья?

А смех и слёзы – всё, как на духу
И мать прильнула к детской колыбели…
Ещё и сказки, вроде, на слуху
И песни, что недавно пели…

А мир – сентиментальное кино
В котором никуда уже не деться…
Как ни крути, а ведь теперь в одно
Объединились оба детства.

Март давно, а за окном
снег с дождем в придачу,
мы с сестренкой лето ждем
и рисуем дачу.

Дом с крылечком, у крыльца
пирамидка туи,
трясогузка для птенца
с грядки корм ворует,

в огурцы летит пчела
и жужжит о меде,
у пчелы свои дела
в нашем огороде –

соберет с цветков нектар
и с пыльцой на брюшке
понесет цветочный дар
в улей для подружки.

Сели птицы на забор
и щебечут песню,
слушать птичий разговор
очень интересно.

За калиткой чей-то пес
на прохожих лает,
пса прохожие всерьез
не воспринимаю.т

В пруд рыбак закинул снасть,
ловит рыб на манку,
заглотил крючок карась,
клюнул на приманку.

Рыжий кот тайком крадет
из ведра рыбешку,
угостит рыбешкой кот
и котят и кошку.

Вот и кончились листы
у сестры в альбоме,
пахнут красками "холсты",
летом пахнет в доме.

Спит сестренка, на тетрадь
уронив ладошку,
подожди - осталось ждать
нам совсем немножко!

Все дети любят краски изначально,
Им белый лист мешает говорить.
Они сосредоточенно, детально
Рисуют, мажут, ищут колорит.

Они передают, что им диктуют
Не знающие прошлого глаза.
Реальность отражают золотую,
Ту, что хранит их первая слеза.

И дети упрощают и калечат
Все то, что Бог по-своему скроил.
А мы, приняв обличия овечьи,
Меж ними мечемся без сил.

Нас хаос и божественный порядок
В конфликт ввергают, заставляя лгать.
Мы детям лжем, что знаем распорядок,
А Богу – что хотим его познать.

В этот день он сам встал утром рано –
маме даже не пришлось будить…
Весело поёт струя из крана:
“В школу, в школу будешь ты ходить!”

В первый класс! Он будет жить иначе,
а ещё от лета не отвык…
Но сегодня он не просто мальчик,
он, на гордость взрослым, – Ученик!

Пусть букет цветов двумя руками
он несёт – он больше не малыш!
Если очень беспокойно маме,
пусть проводит, разве возразишь…

Нос в веснушках, белокурый чубчик.
Первое, святое сентября…
Пальчики мечтают слиться с ручкой,
глазки ждут страничек букваря…

Он узнает, как зовутся звёзды,
страны, горные хребты, моря,
если с ним подружатся серьёзно
буквы – тридцать три богатыря.

Сколько долгих дней до дня рожденья,
сколько розовых кустов в саду,
он узнает, ведь из уваженья
десять цифр с ним под руку пойдут.

Он идёт, с душою нараспашку,
смотрит в жизнь сквозь звёзды пышных астр.
Первоклашка, маленькая пташка,
сколько жизнь тебе уроков даст…

Кто еще озвучит фактов ворох,
Как ты вырос и какой ценой
Из хрущевки в Нижних Лихоборах
До границ московской кольцевой
И какой Сизиф закатит в гору
Грустный сказ о том, каким гужом
Ты из «дома» превратился в «Город»
Вроде бы знакомый, но чужой.

Сколько раз (уже не вспомнить даже),
В пуп земли закрученный винтом,
Ты пугал своих бесправных граждан
То нездешним оканьем ментов,
То масштабом виденья, с которым
Воздвигался новый монумент,
То альтернативой кредиторов
Съехать за сто первый километр.

И когда, играя словно в цацки
Жизнями голодных стариков,
Ты кичился с гонором босяцким
Сникерсами в форточках ларьков,
На потребу в непотребном виде
Отданный бандитам и блядям,
Я тебя учился ненавидеть,
Сопереживая и любя.

И считаясь до сих пор фартовым
Портом для варягов и купцов
Ты давно обрезал все швартовы
Флоту с человеческим лицом
Капитанов, заблевавших тоги
Всех святых на штормовой волне -
Ты их всех переживёшь в итоге
Даже если и умрёшь во мне….

И опять не морозно и пасмурно,
И снежит, и продрогшие львы.
Тихий ангел страдает от насморка -
Даже ангелы мерзнут, увы.

Над опальным опаловым городом,
Над изгибами невских ладов
Бродят ангелы, ежась от холода,
Деликатно чихая в ладонь.

И, тоскуя о летнем величии,
Ледяной поправляя клобук,
"Будь здоров!" - пробормочет Таврический,
И останется в воздухе: "Будь...!"

Ям, Ямбург, Кингисепп - так в разное время назывался мой город.

Обновки осени кроя,
леса алеют, словно пламя,
и кажется - не древний Ям,
а город ямбов перед нами.

В дремотно стынущей красе
сады вывешивают знамя,
и чудится - не Кингисепп,
а город ямбов перед нами.

В скрипучей ругани дверей,
на волю рвущийся упрямо,
как будто промелькнул хорей...
Нет, только ямбы, ямбы, ямбы!

И не беда, что холода,
что путь во тьме - на яме яма:
меня ведут через года
одни лишь ямбы, ямбы, ямбы.

Разбита морда фонаря,
кленовый лист в суглинок втоптан.
Но ямб сквозит во всём подряд -
напористый, четырёхстопный.

И я судьбу благодарю
за этот город бесподобный
и пью осеннюю зарю
за русский ямб четырёхстопный!

Какая жалость - ночь опять в снегу
И безыскусно блямканье трамвая
В котором же часу их запускают,
Чуть заспанных, навстречу ходоку?
Пока примерзший инеем ларек
Диск медяка проглатывает разом,
Мальцы в погонах кушают «заразу»
И говорят, что тот еще денек
Готовят спектры* - перебои с током
плюс ребетня устроила мороку -
Замалевала ходовой зрачок*
Теперь как у Каткевича, хиппарь
За контролера, сам вагон в пиньетках
И крутит в оборотку календарь
В те времена, когда еще монеткой
В пятак, платили - штрафы над стеклом
По трафарету, будто из таблицы
Чертили в сумму ту, что с единицей
И неразменным розовым нулем...
Теперь не душит белое жабо
И нет в середке прорванной гармошки
Инкогнито с рекламой неотложки,
Закутавшись в шерстистое пальто
Летит, искря рогаткой на бегу
В то детство, что на Северном прошпекте

Где в сломанном бачке
На дне...
В конверте...
Еще лежат талоны на муку…

СПЕКТРЫ - светофоры
ХОДОВОЙ ЗРАЧОК - фары
ТАЛОНЫ - было дело в девяностых
КАТКЕВИЧ - любимый поэт

Снова насмерть склеились ресницы.
Ватник мокрый – значит, выпал снег.
Всякая херня под утро снится –
Будто из-под крана пил во сне.
Снег на вкус - как будто в рот нассали.
Помню, я когда-то малышом
Языком примёрз к полозьям санок
И до дома с ними так и шел, –
Вкус такой же. Только тут и резвый
Ближе к Богу – да в любой момент
Забубенит чёрт из винтореза
В лоб свинцовой плюшкой - и привет,
И домой доставят в лучшем виде,
И родне накинут пару тыщ…
Хорошо, что снег. На белом видно
Каждый камень, как на жопе прыщ.
Вон недавно пацаны зевнули -
Покрошили всех до одного.
Ладно, как-нибудь перезимуем,
Там уже, глядишь, и Новый Год.
Мама-то небось давно на кухне
Расписала наперёд меню…
Эй, Серёга… Ты не спишь, братуха?
Всё нормально? Ну, давай сменю.

Моя Весна опрятна и свежа.
В неброской, но ухоженной квартире,
И вижу по глазам твоим,
Ждала!
Я редкий гость, в её невинном мире.
И станет чуть теплее на душе,
От нежных рук, и ласковых движений.
Мой личный рай, в обычном шалаше,
Без масок и без прочих искажений…
Уже пора.
Поёжусь зябко я.
Оденусь.
До свиданья!
Уезжаю…
Домой, где надоевшая Зима,
И снег.
И лёд.
И тоже, не чужая…
А может быть, купить второй букет?
И торт второй?
И на один лишь вечер?
Нет.
Не растопят застарелый снег
Такие тонкие
Не искренние свечи…

2004г.

Волосы спутаны,шуба на голое тело,
Смешанный запах жевачки и сигарет.
Шубу то скинула,то,улыбнувшись, одела.
Очень по-женски.На стеклышке-автопортрет

Ножиком резала,буковки-знаки чертила,
В кресле рассевшись,курила дешевый туман,
Кутала нежно потухший огарок светила
В сизое небо. Крутила,сводила с ума,

Пела,расплакавшись, блюзы по клавишам била,
Туши потеками мыла асфальт,фонари,
Плакала в голос. И нервно глушила текилу,
Тщетно пытаясь согреть что-то там,внутри.

Злилась,куражилась, щедро дарила любого
Блеском и шармом.Сама,как всегда,без копья.
Только приходит-уходит,является снова...
Очень по-женски.Зима же-"она моя"

Я возвращаюсь...
Воздух морозно свеж,
Ясность кристальная... или схожу с ума?
Свет убивает слабые тени надежд.
Белый покой. Ослепительная зима.

Время застыло бесцветным, густым желе,-
Не разберу, какое оно на вкус?
Сказку читали о Цапле и Журавле?
Жили в болоте сомнений глупец и трус.

Вспышки бессвязных мыслей, обрывки лент -
Падает с крыши герой из "Vanilla Sky"...
Слишком живой, не выносит МакМэрфи плен...
Маленький Принц не вернётся, не отпускай!

"Не отпускай!" - через годы кричу во сне...
Голос поёт: "Я исчезнуть тебе не дам..."
Но исчезает, уходит из жизни... нет,
Я возвращаюсь... а он остаётся - там.

Город успокоенный и вымытый.
Дождь звенел, как мелочь у менял.
Звоном растревожен я, но вынуто
будто что живое из меня.

Губы затекли новокаиново,
их кусаю в кровь, не чуя боль.
Видимо, до крайности наивными
были мы полвечности с тобой.

На лету соприкоснувшись крыльями,
приняли за искры ты и я
блики, преломляемые пылью, на
глянце кожи книги бытия.

Мы прочесть тогда не удосужились
строки, занесённые в скрижаль,
где не соотносят нас как суженых -
как мороз не вяжется к стрижам.

Небо снова с мокрыми ресницами -
бенефис сегодня у дождя.
Не могло в то время и присниться нам -
мимолётность тяги переждать.
***
Нам обиды шлют десятки пеленгов.
Бьют слова колючие под дых...
***
Слушай, доживём до понедельника?..

...и, быть может, даже до среды...

Позову, только ты не ответишь...
Ты пойдёшь стороной листопада
Примерять тополиную ветошь
По-осеннему скучного сада.

Всё тебе – золотая обнова –
И пожухлые листья, и старость.
Мне бы неба чуть-чуть голубого,
На другое уже не позарюсь.

Мне бы солнце, его половинку
Или меньше – погаснувший светоч.
Ко всему привыкаю, привыкну
И к тому, что ты мне не ответишь.

Лишь бы в синий как облако иней
Не сорвался отчаянный голос,
А твоё прозвучавшее имя
На десяток других раскололось.

2004г.

В небесно-серой пустоте,
Где клин за клином,
Журавль бумажный - между тех,
Что тянут спины
По треугольнику ветров,
Не вслед, а против.
Но этот, сложенный из строф,
Чуть легче прочих.

И он летит - творенье рук,
Собравшись с духом,
Среди собратьев по перу,
Но не по пуху,
Не претворяя бытия
В ненужный отдых,
Нечеткой копией копья
Пронзая воздух.

Он в сером пении стихий
Один – раскрашен,
И скрыты в сгибах три строки.
Моих. Не наших.

Вот он, Господи, твой уке* –
Я в порядке, живой пока.
Муха, тонущая в молоке,
Губы с привкусом табака.

Вот, опять я попал впросак –
А чего ты, прости, хотел?
Все мы – брёвна в твоих глазах,
Совершенство – не наш удел.

Всё пройдёт, ничего не жаль.
Ты ведь можешь, давай больней.
Только, Господи, не мешай –
Я почти попрощался с Ней.

И к началу твоих начал,
Видишь, в очереди стою…
Но печаль-то, Господи, но печаль
Разве будет в твоём раю?

*УКЕ - противник; партнер, осуществляющий агрессивные действия.
Согласно этике Айкидо, Уке - это часть Наге, которая защищается.
Это одно из проявлений главного принципа Айкидо - принципа гармонии.